Любовь Пучкова: «В сложной ситуации совершенно нормально не справляться»

Любовь Пучкова — врач-инфекционист, гепатолог, кандидат медицинских наук. В профессии она уже 24 года: за это время были стационар, амбулаторный приём, многолетняя работа с ВИЧ-положительными пациентами, ковидные госпитали, волонтёрство в благотворительном фонде «Шаги» и частная практика.

В её биографии есть то, что легко собрать в «сильное резюме»: орден Пирогова за работу в красной зоне, портрет на билбордах Рублёвского шоссе в 2020 году, премия «Лучший врач-инфекционист, гепатолог» Freedom Awards в феврале 2026 года, второе образование в сфере психологии, трое детей, книги, путешествия, парусная регата и даже сцена стендапа.

Но этот разговор — не про список достижений. Он про врача, который хорошо знает: человеку редко достаточно просто получить назначение. Ему нужно понять, что с ним происходит, перестать проваливаться в страх и почувствовать, что он не один на один с диагнозом.

Мы поговорили с Любовью о семье, которая формирует выбор, о медицине как среде, где любовь к профессии иногда начинается с очень земных деталей, о ковиде, который срывает маски, о печени, которая молчит до последнего, и о женской силе — как о ежедневной практике жизни, где есть дети, работа, пациенты, усталость и мечты.

— Любовь, если представить Вашу историю не как резюме врача, а как путь человека, с чего бы Вы начали рассказ о себе?

— С родителей. Папа у меня инженер-конструктор, он участвовал в создании такого проекта, как «Буран», который стоит у нас на ВДНХ. «Буран» делали очень много людей — около миллиона, и папа был в их числе, работал в конструкторском бюро. Мама была закройщицей и работала с модельерами. Я видела это закулисье, эту работу руками, головой, вниманием к деталям.

При этом я первый медик в нашей семье. Хотя бабушка, мамина мама, во время войны помогала раненым. У нас есть фотографии, где она в медицинской форме, в госпитале. Может быть, и это тоже как-то отложилось. Семья — это те условия, где создаётся что-то важное: то, что потом помогает понять, кем ты хочешь стать.

— Вы уже более 20 лет в медицине. Почему Вы выбрали именно эту профессию — и был ли момент, когда поняли, что это действительно Ваше дело?

— Всё началось в одиннадцатом классе. Сейчас у меня старшая дочка тоже заканчивает одиннадцатый класс, и у неё как раз идёт вопрос поступления. У меня было похоже: все вокруг уже определились, а я ещё нет. Я выбирала предметы, которые могла сдать: физика, биология, русский, математика, литература. С таким набором на тот момент можно было поступать в медицинский, потому что в одном вузе вместо химии сдавали физику.

Но именно в мой год поступления физику заменили на химию. Я узнала об этом за два месяца до экзаменов. Пришлось экстренно собраться и приложить все усилия, чтобы поступить. У меня не было красивого детского плана: «Вот я вырасту и стану врачом». Было просто: нужно поступить.

Любовь к медицине началась уже в институте. Когда попадаешь в среду единомышленников, однокурсников, где каждый рассказывает, кем хочет стать, потом начинаются клинические дисциплины, и ты видишь профессию изнутри. Преподаватели инфекционных заболеваний у нас были как на подбор — с такой любовью к своему делу, что не влюбиться было невозможно. Они могли про фекалии в горшке рассказывать с такой увлечённостью, что ты понимал: это не просто предмет, это живая медицина.

— Что в Вашей работе до сих пор даёт Вам чувство смысла, несмотря на усталость, сложные диагнозы и большую ответственность?

— Благодарность пациентов. Когда человек говорит: «Спасибо, что Вы есть. Что бы я без Вас делала?» Я, конечно, обычно отвечаю, что справились бы и со мной, и без меня. Но когда видишь, что твоя работа действительно помогает человеку, это даёт смысл.

Мой основной профиль много лет был связан с ВИЧ-положительными людьми. Больше 20 лет я работала с такими пациентами. Люди часто приходят очень потерянные: «За что? Почему я?» И потом потихонечку возвращаются к жизни. Меняется восприятие себя, своего диагноза, будущего. Наблюдать, как человек начинает жить дальше и становится спокойнее, увереннее, — это очень ценно.

— В Вашей биографии есть работа в красной зоне и орден Пирогова. Как этот период изменил Вас — как врача, женщину, человека?

— Экстремальные ситуации хороши тем, что каждый раз показывают истинное лицо человека. COVID вскрыл много болевых зон. В какой-то момент ты понимаешь, что больше не можешь врать себе. Честность — это то, что тогда очень объединяло людей.

На тот момент я работала в поликлинике, вела приём ВИЧ-положительных пациентов. В воскресенье вечером мне позвонила заведующая стационаром и сказала: «Завтра нужно выйти». Я ответила: «Хорошо, чемодан у меня уже собран».

Это единение медиков очень сплотило. Именно помощь и поддержка коллег помогали выжить друг другу в ковид и пережить эту серьёзную катастрофу. Там было невозможно играть роль. Было видно, кто есть кто, и это многое меняло внутри.

— После опыта ковида что стало для Вас особенно ценным в обычной жизни: семья, время, здоровье, тишина, возможность быть рядом?

— После ковида я ушла в третий декрет. Я очень ясно поняла, как важно, когда есть дети. И чем больше, тем лучше.

Когда в ковид ты живёшь отдельно, чтобы никого не заразить, даже обычное объятие становится чем-то огромным. После такого начинаешь по-другому относиться к семье и к самому факту, что ты можешь быть дома.

— Вы врач-инфекционист и гепатолог. Почему Вам важно говорить с пациентом не только о болезни, анализах и лечении, но и о страхах, состоянии, внутренней опоре?

— Потому что страх очень сильно влияет на человека. Я люблю рассказывать притчу, которую впервые услышала в ковид. Чума пришла к городу и попросила градоначальника: «Пусти меня, я заберу 10% населения и уйду дальше». Он согласился. Чума вошла, вышла — а умерло 90%. Градоначальник говорит: «Ты меня обманула». А чума отвечает: «Нет, я забрала свои 10%, остальные умерли от страха».

Жизненная опора, уверенность в том, что ты поправишься, очень важны. Мы это видели в ковидных госпиталях: у людей, которые не предавались панике, не жили в ощущении «мы все умрём», шанс на жизнь был выше. Поэтому с пациентом важно говорить не только про анализы и препараты, но и про то, что происходит у него внутри.

О том, как страх и тревога влияют на физическое состояние, мы подробно говорили в материале о психологических триггерах и эмоциях.

— Сейчас Вы получаете дополнительное образование в сфере психотерапии. Что привело Вас к этому направлению и как оно меняет Ваш врачебный подход?

— Именно работа с пациентами и привела. Когда работаешь с ВИЧ-положительными людьми, большая часть приёма уходит не на осмотр, а на разговор. Иногда это 90% времени: нужно поговорить о том, что случилось, как с этим жить, что будет дальше.

Для своей практики я выбрала ориентированную на решение краткосрочную терапию. Она как раз о том, что мы не застреваем только в прошлом, а смотрим в будущее: что у нас будет, что уже есть сейчас, какие ресурсы можно взять.

Эти знания органично соединились с тем, что я и раньше делала в работе.

Просто теперь у меня появился дополнительный инструмент. Он помогает не только с ВИЧ-положительными пациентами. Иногда задаёшь человеку вопрос на приёме — и он сам начинает лучше понимать своё состояние, свои решения, свои возможности.

— Вы часто говорите о комплексном подходе. Что это значит для Вас на практике: где заканчивается «назначить лечение» и начинается настоящее сопровождение человека?

— Сопровождение начинается сразу, как только человек входит в кабинет. Лечение — это вишенка на торте. Но без фундамента, без доверия к врачу, оно не работает.

Что часто делает пациент? Выходит из кабинета, условно бросает назначение в мусорку и идёт заниматься своими делами. Или думает: «Врач сказал десять пунктов. Первый я буду выполнять, потому что мне нравится, а вот эти три не буду».

Моя задача — донести необходимость каждого назначения, обсудить его с пациентом и прямо на приёме получить согласие. Если человек доверяет врачу, он будет выполнять рекомендации. Но важно, чтобы это стало его решением — помочь себе. Поэтому нужно объяснить, зачем это нужно именно ему.

Например, в отношении заболеваний печени просто сказать: «Алкоголь вреден» — мало. Человек и так это слышал. Более того, он может подумать: «Ну вот, сейчас врач запретит мне пить, значит, я просто не пойду к врачу». А когда разбираешь конкретную ситуацию, показываешь цифры, объясняешь, где и зачем человеку нужно менять привычки, находятся индивидуальные варианты решения. И тогда он идёт этой дорогой.

— С какими страхами чаще всего приходят к Вам пациенты — и что помогает им начать не бояться, а понимать своё состояние?

— ВИЧ-положительные пациенты чаще всего боятся умереть. Это первый большой страх. Второй — заразить партнёра. И ещё один очень сильный страх: что кто-то узнает о диагнозе. Основная боль ВИЧ-положительных людей — стигма и дискриминация.

Сейчас многие уже понимают, что есть современное лечение, благодаря которому ВИЧ-положительные люди, если принимают терапию, живут столько же, сколько люди в общей популяции. Поэтому страх смерти постепенно становится меньше. Но страх огласки, последствий, реакции общества остаётся очень большим.

С вирусными гепатитами похожая история. Почему-то они тоже оказывают сильное давление на людей: «Это неприличная болезнь», «таким болеют только люди с вредными привычками». Но это не так. Вирусные гепатиты широко распространены. Заразиться можно, например, при медицинских или стоматологических манипуляциях, если были нарушены правила безопасности.

Поэтому я призываю к вакцинации от гепатита B. Детям её делают с первых дней жизни, взрослые тоже могут обратиться в поликлинику и по ОМС сделать вакцинацию бесплатно. От гепатита C прививки нет, но он лечится современными противовирусными препаратами, в среднем курс занимает около трёх месяцев.

— Тема печени многим кажется сложной и далёкой, пока не появляются проблемы. Как бы Вы объяснили простыми словами, почему о печени важно думать заранее?

— Печень — это наше второе сердце. Это фабрика, лаборатория, орган, который участвует в обмене белков, жиров, углеводов и регулирует огромное количество процессов в организме. Но при этом печень не жалуется и не болит. Она, как большинство населения нашей страны, тащит и тянет до последнего.

Если у нас заболело или закололо сердце, мы сразу думаем: «Ой, сердце, инфаркт» — и бежим делать кардиограмму. А про печень люди иногда спрашивают: «А что, печень можно специально проверить?» Да, можно и нужно.

Мы гоняем автомобиль на ТО просто потому, что прошёл определённый километраж. Мы проводим аудит бизнеса не потому, что всё плохо, а чтобы понимать, что всё хорошо. Так же и с печенью: её нужно проверять даже при отсутствии симптомов, просто чтобы понимать, что всё в порядке.

Если есть повышенный вес, повышенное давление, повышенный сахар — это однозначный повод проверить печень. Даже если человек ведёт здоровый образ жизни, бегает по утрам и правильно питается, проверка тоже важна. Иногда бывает уход в другую крайность: люди очень зациклены на здоровье и принимают по 10–12 наименований БАДов. А всё это тоже проходит через печень. Поэтому ей нужно внимание заранее, а не только тогда, когда уже появились проблемы.

— Вы мама троих детей и при этом много лет развиваетесь в очень требовательной профессии. Как материнство повлияло на Вас как врача и как человека?

— С каждым следующим ребёнком я меняла место работы, чтобы быть ближе к дому и ближе к детям. Для меня важно, чтобы мама у детей была не только где-то формально, а рядом.

При этом я понимаю, что можно сто раз говорить ребёнку: «Не кури», но если мама курит, ребёнок всё равно будет считывать пример. Так же и здесь: я хочу на собственном примере показывать детям активную жизненную позицию.

Одна ситуация — мама в грязном халате, которая каждый день на всех орёт.

Другая — мама, которая работает, развивается, успевает, живёт свою жизнь.

Пятнадцать лет я работала на одном месте, и у меня уходило около трёх с половиной часов только на дорогу. В какой-то момент я сказала себе: нет, я не хочу столько времени тратить на дорогу. Когда стала работать ближе к дому, у меня стало больше времени с детьми, и я перестала так сильно уставать. Иногда на работе ещё держишься, а потом садишься в обратный путь и устаёшь уже просто пока доехал.

Потом я ушла из государственной структуры в частную клинику, чтобы был график, который позволяет отвезти ребёнка в сад, пойти на работу, закончить работу и забрать из сада. Счастливая, радостная мама — залог счастливых и радостных детей.

О том, как совмещать материнство, карьеру и личное развитие, не теряя себя, мы говорили в интервью с Татьяной Полховской.

— Бывали ли периоды, когда Вам самой приходилось собирать себя заново — после усталости, профессионального выгорания или сложных жизненных этапов?

— Конечно. COVID — это период, когда ты работаешь по 15 часов, приходишь домой, а живёшь один в изоляции, чтобы никого не заразить из членов семьи.

Тебе даже некого обнять. Ты приходишь, рыдаешь, ложишься спать, просыпаешься, смотришь сводку, понимаешь, что ковид не кончился, снова рыдаешь, собираешься и идёшь на работу.

Меня, к счастью, спасает работа. Когда я что-то делаю, я забываю о своих потребностях. Но в какой-то части это, конечно, уход в работу.

В тот период медики жили отдельно. Работодатели выделяли общежития, у меня была возможность жить в соседней квартире. С детьми мы общались по телефону, иногда они меня видели. Это было сложно. Но тогда у всех была одна задача — выдержать и не подвергать близких риску.

— Что помогает Вам оставаться живой, включённой, любящей свою работу — не превращаться в «функцию врача», а сохранять человеческое тепло?

— Помогает то, что это моя любимая работа. Если бы я выбирала заново, я бы выбрала всё то же самое. У меня нет желания поменять всё и пойти не направо, а налево. Всё, что произошло в моей жизни, — я за всё благодарна.

Я получаю удовольствие от работы, если это не режим ковида, когда работаешь по 16–18 часов, спишь пять часов и снова идёшь обратно. Когда есть чередование труда и отдыха, когда есть время с детьми, тогда всё очень хорошо.

— В Вашей жизни есть не только медицина: книги, обучение, путешествия, спорт. Как эти стороны помогают Вам не растворяться только в профессии?

— Очень помогает смена умственного труда на физический и обратно. Если есть возможность провести отпуск активно, я провожу его активно — это даёт ресурс.

Например, в прошлом году я впервые в жизни была на парусной регате. Мы все были новички и даже заняли третье место среди тех, кто участвовал впервые.

Парусный спорт — очень командный. Ты что-то делаешь, сразу видишь результат, и это даёт вау-эффект. Такая жизнь за семь дней.

Книги, обучение, путешествия, спорт — это не побег из медицины. Это то, что помогает не стать только врачебной функцией. Когда у тебя есть разные стороны жизни, ты возвращаешься к пациенту более живым человеком.

— Что для Вас сегодня значит женская сила — не в красивой формуле, а в реальной жизни, где есть дети, работа, пациенты, ответственность и собственные мечты?

— Для меня это пока открытый и даже спорный вопрос. Сильных женщин в России очень много. Женщины занимают руководящие посты, создают бизнесы, управляют большими процессами.

Но при этом быть всем этим и оставаться женщиной — как это? Что значит сила женщины в её слабости? Я сама пока ищу ответы на эти вопросы.

Мне нравится всё, что я делаю, и мне нравится моя жизнь. Наверное, женская сила в реальной жизни — это не всегда знать готовую формулу, а продолжать жить, выбирать, ошибаться, искать свой ответ и не отказываться от себя.

— Если бы Вы могли сказать одну важную фразу женщине, которая сейчас много выдерживает и боится не справиться, что бы Вы ей сказали?

— В сложной ситуации совершенно нормально не справляться. Важно помнить, что всё конечно, и сложное время тоже заканчивается. Плохое тоже заканчивается.

И всегда можно попросить помощи. Не нужно бояться просить помощи — у женщины рядом, у мужчины рядом, у сильных людей, которые могут поддержать. Вот, кажется, мы нашли ответ: в этом тоже сила женщины — не бояться попросить помощи.

— О чём Вы мечтаете сейчас — профессионально и лично?

— У меня глобальные планы на жизнь. Во-первых, я хочу, чтобы мои книги, которые сейчас есть в электронном виде, получили бумажный вариант. Хочу провести презентацию, позвать своих знакомых, пациентов, людей, которым это может быть важно.

Ещё я хочу вести передачу про здоровье на телевидении. Может быть, вместе с Еленой Малышевой, может быть, параллельный проект. В стране всё ещё много людей, которые не пользуются интернетом и смотрят только телевизор. Мне хочется, чтобы и у них была доступная информация о здоровье из доверенного, проверенного источника. Хочу быть таким источником, в том числе для людей в регионах.

— Есть ли что-то важное о Вас, о Вашем пути или о медицине, о чём Вас редко спрашивают, но Вам хотелось бы сказать?

— Сейчас много благотворительных фондов, и люди поддерживают разные направления, если могут. Но фондам, которые помогают ВИЧ-положительным людям, очень сложно. Из-за стигмы и дискриминации таких пациентов это считается чем-то некрасивым, немодным, стыдным для поддержки.

Мне хотелось бы сказать: любая благотворительность не является стыдной.

Любой труд не является стыдным. И я хочу призвать людей, которые могут поддержать благотворительные фонды для ВИЧ-положительных людей, сделать это. Эти пациенты тоже нуждаются в помощи, внимании, защите и человеческом отношении.

В разговоре с Любовью Пучковой медицина звучит не как система холодных назначений, а как пространство доверия. Здесь диагноз — не приговор и не повод для стыда, а точка, с которой человеку нужно помочь вернуться к жизни: через лечение, объяснение, разговор и уважение к его страху.

Её история — о профессии, где сила не всегда выглядит громко. Иногда она в собранном чемодане перед красной зоной. Иногда — в решении жить ближе к детям. Иногда — в честной фразе: «Я не знаю ответа, я его ищу».
И, пожалуй, именно в этом есть то человеческое тепло, которое невозможно назначить рецептом, но без которого медицина становится беднее.

Главный редактор — Анастасия Новикова
Интервью провела — Дания Кузнецова